eccomi

Le désert est un lieu des extrêmes

Потрясающая montel_kaЮлька сделала нам царский (поскольку от слова "паша" я не умею нужное прилагательное образовывать) подарок и перевела нам статью Альберта Остермаера, драматурга Кушея, из буклетика к эксповскому "Похищению из сераля".
Прошу наслаждаться: текст из одних только вопросов. Мне кажется, будет интересен как любителям, так и анти-любителям.

Пустыня под солнцем
Альберт Остермаер
Перевод: montel_ka
Оригинал: стр. 16—19.
Cперва обезглавлены, затем повешены,
После поджарены на раскаленных прутьях,
Сожжены и утоплены, связанные,
с содранной кожей![*]

Вот как Осмин, с гневной пеной у рта, дает волю своим навязчивым фантазиям об убийстве. Если прочесть эти строки либретто, забыв на минуту о музыке Моцарта, мгновенно приходит в голову мысль об исламском фанатизме, и Осмин обретает черты типичного фанатика ИГ или убийц «Шарли Эбдо». Был ли провидцем Иоганн Готлиб Штефани, либреттист Моцарта? Застилает ли наше восприятие всеохватывающий ужас от современных травмирующих кадров разрушительной слепой жестокости в отношении человека и памятников человеческой культуры, к коим можно отнести и эту оперу, к счастью, неподвластную разрушению? Можно ли пренебречь звучащим текстом? Способно ли опьянение музыкой перевесить смертоносную одержимость слов? Не представляется ли моцартовский Осмин чистым продуктом страстного увлечения Востоком той эпохи, когда его жестокость представлялась фольклорной деталью, когда опасность неведомых стран возбуждала любопытство к легендарному, скорее чем страх перед реальным? Но не обязаны ли именно мы, художники, берущие на себя гражданскую ответственность, видеть в этой опере больше, чем влезает в ее живописную раму? Естественно, что мы сегодня читаем либретто другими глазами, наш взгляд отягощен знанием нашей эпохи, знанием реалий окружающего мира. Безусловно, у нас нет никакого права учинять насилие над произведением, навязывая ему произвольное осовременивание, псевдо-провокативное или ультра-модное. И в то же время мы не можем игнорировать контекст того момента, когда беремся за его постановку. Как это может отразиться на либретто?

Сюжет «Похищения» далек от критики ислама. Здесь не идет речь о демонизации самой религии, нет защиты идей Просвещения перед лицом видимого варварства Осмина. Но не забудем и того, что мусульманин Селим, дарящий прощение, оказывается ренегатом, то есть христианином, перешедшим в мусульманство, – вероятнее всего, европейцем.

С нашей точки зрения, измененной и обостренной под влиянием современного знания, все эти темы игнорировать нельзя. Но наша постановка обращается и к двум другим важным темам либретто: верность и предательство. Если мы всерьез размышляем над ними, мы неминуемо подходим к их политической интерпретации, ибо сфера частной жизни здесь не может быть отделена от сферы общественной. Верность и предательство – темы политические в той же мере, что уважение и дискриминация, непереносимое унижение, жажда мести и власти.

Селима предал отец Бельмонта, и Бельмонт, в свою очередь, обманывает и предает Селима. Констанца тоже предает и обманывает Селима, она дает ему ложную надежду. Констанца торгует своей любовью, как товаром: в обмен на свое терпение Селим получает возможность надеяться на ее ответную любовь, он вынужден оплатить надежду доверием. Это притворство, безусловно: в конце концов, она убегает, убегает от этой иллюзии любви. Кто может поручиться, что любовь Селима искренна? Не может ли оказаться, что его признания – тактический ход, и за ними кроется нечто иное? Его привлекает именно невозможность быть ею любимым? Его соблазняет как раз то, что любовь не покупается? Для него, владеющего всем, обаяние любви именно в том, что ее нельзя получить силой?

Констанца же надеется, что лишь власть любви способна победить любовь к власти и – готовит свой побег. Но, быть может, это побег от себя самой? И сам Селим оказывается способен на предательство: он предает Осмина, отпуская беглецов. Мы хотим верить в счастливый конец. Но не иллюзия ли его прощение, не хитрая ли месть? Осмин также неверен своему хозяину, отказываясь принять желание Селима освободить заложников. Ему ненавистно их превосходство, он использует любую возможность для их преследования. Тем самым он подрывает власть Селима. Но самое страшное предательство он совершает против своего бога, нарушая запрет на употребление алкоголя. Он поддается на уговоры Педрильо и нарушает заповеди своей религии и собственные убеждения. К тому же, он переступает через свои принципы, влюбляясь в Блонду, неверную, и позволяя ей водить себя за нос. Но и тут он совершает насилие над собой, так как, несмотря на свою любовь к ней, он угрожает ей и предает любовь, требуя от нее безоговорочного подчинения, как будто возможно свести доказательство любви к одному только подчинению!

Блонда тоже постоянно готова к предательству и обману, она всегда ставит на первое место свою жизнь, и лишь потом – любовь.

Блонда никогда не теряет контроля над ситуацией, зато Бельмонт ослеплен любовью. Селима каждый предал хотя бы однажды. Тем не менее, нам неведомы его искренние чувства – даже если его предают, даже если он сам играет в верность и предательство, нас не покидает ощущение, что он остается верен себе, скорее позволяет другим обманываться на его счет, а не попадает в расставленные ловушки. Какая досада, что Селим и Блонда не могут объединиться! Из них вышла бы прекрасная чета Андервудов для сериала «Карточный домик».

Здесь все носят маску обмана, все живут в страхе предательства и измены. Никто не верит в способность другого любить той безусловной любовью, о которой здесь все рассуждают и которую воспевают. «Любить» не значит ли «отдаваться всем телом и душой любви»? Не подразумевает ли любовь полное доверие? Читая либретто, мы безошибочно определяем, где и в какой момент совершается предательство, но не способны его предугадать – ни между строк, ни в подтексте не таится подсказки. Из болезненных подозрений персонажи сплетают свою воображаемую реальность (une réalité psychologique). Невнятное сомнение монотонно и мучительно пульсирует в висках каждого них.

Тот, кто становился добычей ревности, тот, кто страдал от предательств, тот знает: подозрение, опасение, предубеждение преследуют тебя повсюду, прирастают к коже, кружат голову. Даже не желая верить, даже внимая опровержениям и клятвам любви и верности, невозможно заглушить сомнения. Чем громче уверения, чем прекраснее клятвенные песни, тем настойчивее звук фальшивой ноты сомнений.

Эта темная сторона любовной одержимости, фанатизма в любви или в религии, эти мрачные аккорды, эти тени настойчиво врываются в музыку, и не только в проклятия и брань Осмина.

В постановке Мартина Кушея действие «Похищения» разворачивается в пустыне, пространстве изнуряющего дневного зноя и леденящего ночного холода, где температура меняется так же стремительно, как и чувства героев. Пустыня – это пространство крайностей. Для того, кто рожден вдали от нее, кто не умеет считывать ее знаки, кому не доступны ее обаяние и законы, пустыня представляет смертельную опасность. Для того пустыня – лишь песок, сильнейший символ тщетности. Песок, постоянно ранящий глаза. Песок, на котором невозможно ничего построить, за исключением замков в Испании.

Либретто, как мы уже сказали, на первый взгляд совсем не политическое высказывание, оно рассказывает не столько о сущности ислама, сколько о нашем представлении о нем. Но, в то же время, через него нам открываются необъятные психологические и политические перспективы, как только мы помещаем его в конкретный исторический контекст.

Идеальным решением для того, чтобы вернуться к истокам нынешнего кризиса, но избежать всякого псевдо-осовременивания, был, на мой взгляд, перенос действия в эпоху Первой мировой войны, взгляд на ближневосточную политику, которой придерживалась в это время Германия. Германская империя заключила союз с Османской империей, проще говоря, с турками, и вступила в противостояние с могущественными колониальными государствами – Великобританией, Францией и Россией. Германия взяла на себя роль защитницы ислама от европейских завоевателей. Император Вильгельм II провозгласил себя «спасителем ислама», другом всех «трехсот миллионов магометан, населяющих Землю» и возжелал собрать их под знамена Корана и халифата, чтобы отбить империалистическое нашествие. Вильгельм был в ярости от вступления Британского Королевства в Антанту, уговаривая консулов и немецких агентов «разжигать праведное пламя сопротивления магометанского мира этим самонадеянным и лицемерным лавочникам, ибо, если мы и прольём всю нашу кровь до последней капли, то чтобы и Англия потеряла хотя бы Индию». Для этого Германия отправила на Восток секретные миссии с целью поднять на восстание многочисленные племена, взрывать газопроводы и саботировать разработки нефтяных месторождений. Немцы инициировали фетву против Антанты. В специальных лагерях для военнопленных мусульман [распространялась] газета El Djihad. Несколько нефтепроводов было взорвано, и ряд восстаний увенчался успехом. Все это, конечно, было только событиями второго ряда в театре мировых военных действий. Но все факторы, определяющие сегодня ближневосточный кризис, уже достаточно внятно присутствовали в начале войны и вплоть до 20-х годов: фетва, джихадисты, конфликт между шиитами и суннитами, талибан, экономические интересы в эксплуатации природных ресурсов, стратегические и политические игры, опосредованные войны, завуалированный или неприкрытый колониализм, религия как боевое оружие.

Если присмотреться к участникам этих экспедиций и миссий начала Первой мировой и 20-х годов XX века, к их нарядам, кажется, что мы имеем дело с теми же стереотипами о восточном мире, что и идеи о воображаемом Востоке Моцарта и Штефани. Но за всем этим прячется жестокая реальность, последствия которой сегодня для нас очевидны. У Моцарта действуют испанцы и англичане. Сегодня же «европейцы» держат в своих руках нити разыгрывающегося кризиса, и Восток выступает разменной картой в этих играх. За маской Просвещения, цивилизованного и прогрессивного мира скрыты реальные интересы – эксплуатация и выгода, шовинизм и управление религиозными чувствами. Результаты подобной политики были и продолжают оставаться разрушительными: кровожадность моцартовского Осмина становится животным рефлексом. Как бы нам хотелось умыть руки! Но наши руки по локоть в крови – Европа сыграла решающую роль в конфликтах и войнах ближневосточного мира, поддерживала их с колониальных времен вплоть до иракских войн.

Но не музыка ли главное достоинство «Похищения из Сераля» Моцарта? Не пришли ли мы насладиться ее изяществом и красотой голосов? Да великолепие музыки обезоруживает. В ней наша последняя надежда. Будем же её слушать и отдадим ей свои голоса!



[*] Erst geköpft,
Dann gehangen,
Dann gespiesst
Auf heisse Stangen,
Dann verbrannt,
Dann gebunden
Und getaucht;
Zuletzt geschunden.


Upd: Пусть и этот переводик тут повисит до кучи.
Похищение из сераля: краткое содержание
Альберт Остермаер, Мартин Кушей

Констанца, невеста Бельмонта, и её слуги Блонда и Педрильо похищены во время волнений в начале Первой Мировой войны. Они оказываются во власти паши Селима и Осмина, начальника его стражи, которые надеюстся, что такие заложники помогут им оказывать давление в ходе борьбы за власть. Действие происходит в пугающей и непроходимой пустыне на границе рушащеёся Оттоманской империи.

Первый акт
Отправившись на помски невесты, Бельтонт бродит по пустыне. Он настолько обессилен и измукчен жаждой, что едва может различить палатку бедуинов рядом со вражеским лагерем. Надсмотрщик Осмин и его стража не испытывают жалости к страннику: они не впускают его во владения паши Селима.
Педрильо связан и оставлен один под палящим солнцем. Он проклинает своих новых хозяев. Так его и находит прежний хозяин, Бельмонт.
Появляется паша Селим. Он пытается принудить свою пленницу Констанцу стать его любовницей. Она признаётся, что по-прежнему крепко любит своего жениха, оставшегося в родной стране, и просит отсрочку, чтоыб выбрать между любовью и смертью.
Педрильо помогает прежнему хозяину пробраться в резиденцию паши, представляя его перебежчиком, который может в условиях войны выдать полезную информацию. Паше это любопытно, но он в нерешительности. Он чувствует опасность, но чувствует и открывающиеся возможности... Осмин же не одобряет пришельцев и преграждает им вход.

Второй акт
В подарок от паши Осмин получил Блонду. Он хочет сделать её своей рабыней, но Блонда обливает его презрением. Когда Констанца признаётся, что страдает в разлуке с Бельмонтом, Блонда старается её утешить, предлагая более прагматичный взгляд на вещи. Паша Селим продолжает ухаживать за Констанцей, но та отвергает его. Он угрожает ей насилием, если она не согласится. Но она боится душевных терзаний больше, чем смерти. Паша даёт ей последнюю отсрочку.
План побега готов. Педрильо сообщает об этом Блонде, и ту переполняет радость. Он желает ей мужества, затем наливает Осмину вина, чтобы он опьянел и уснул. Всё чисто: влюблённые наконец-то встречаются. Но Бельмонта тревожит то, что он видел и слышал, его терзают сомнения: была ли Констанца ему верна? В ходе горячего обсуждения четверым беглецам удаётся всё выяснить.

Третий акт
Беглецы в пустныне. Констанца и Бельмонт счастливы, что они слова вместе, а Блонду тревожат преследователи. На второй день все четверо устали, их силы и вера в себя иссякают. Педрильо пытается воодушевить товарищей и вернуть им надежду. Для этого он поет романтическую песенку. На третий день все полумёртвыми лежат на песке. Четвёрный день: преследователи их нагнали.
Паша Селим подходит к беглецам. Он проклинает лицемерную Констанцу, чьи клятвы оказались простой уловкой. Бельмонт сообщает имя своего отца и этим вызывает промедление: его отец – давний враг паши. Однако смерть кажется неминуемой. Бельмонт и Констанца прозаются с жизнью.
Однако здравомыслие и рассудительность все же побеждают в Селиме. Он совершает жест примирения и прощения и освобождает пленников, прося Бельмонта не становиться таким жестоким, как его отец.
Осмин с солдатами должен проводить Бельмонта, Констанцу, Педрильо и Блонду к границе. Вернувшись, Осмин бросает к ногам паши кровавый трофей.
Почему-то мне показалось, что герру Остермаеру совсем было нечего сказать. Но положение обязывало.
Впрочем, я всегда готов признать, что далёк от высокого полёта мысли :))
А мне показалось, что как раз было чего.
В частности, это прикольный подход разделения епархий правда/надежда, который, если помнишь, у Кушея сработал и на премьере "Форцы": за всё хорошее отвечает оркестр, если в оркестре не дадут, то нигде не дадут.
Ну и да, мне приятно читать декларацию на тему "все хороши" по данному вопросу особенно.
Я же говорю: я готов считать, что лично мне ход его мыслей недоступен.
Потому что я вижу в этой статье только набор банальностей.
Ну я согласен, что многое, что он проговаривает, как бы понятно и так. Но если бы это в самом деле было понятно и так, не было бы отмены трансляций, ликвидации голов и замазывания флага. Значит, это так или иначе стоит вербализации.
По-моему, ты называешь непониманием то, что является простым проявлением страха.
Каким бы фиговым листком не прикрывали запрет трансляции и пр.
Это правда, конечно (и, я думаю, и для этого тоже в тексте совершенно открыто упомянуты и Шарли Эбдо, и ИГИЛ). Но не вся.
Страх – это один разговор. Другой – это позы вроде "зачем насиловать материал" и "Моцарт имел в виду не это". И второй блок разговоров, опыт показывает, потихонечку в отдельных головах лечится, только надо лечить.
Хотя глобально, конечно, ничего никогда не изменится, это тоже понятно.
Ну да, поскольку уважаемый герр вряд ли знает про "Норд-Ост", упоминание "Шарли Эдбо" было очень в тему, чтобы уровень адреналина не падал у тех, кто в зале.
А что касается постановки вопроса "Моцарт в гробу переворачивается", то по-любому, мне кажется, этот Сераль для зрителей/слушателей меньшее насилие над материалом, чем Русалка про Фритцеля и пр.
Не говоря уж про ДДж и Тэда Банди :))
Я не уверен насчёт "Русалки", на самом деле. Именно потому, что никто всерьёз не боится, что с ними это случится. А здесь – да.
Ну так я же говорил не о реальности оказаться в той или иной ситуации, а о "насилии над материалом".
Понятно, что вероятность стать жертвой похищения меньше, чем стать жертвой терракта. По нонешним временам. Но передвинутый во времени Сераль всё равно про Сераль :)) Пусть и под другими знаменами.
Вот, что я ещё хотел сказать тебе про Русалку.
С точки зрения общества, как мне кажется, история похищения, сексуального насилия и т.д., особенно при упоминании конкретного человека -- Наташи Кампуш -- скандальнее, чем тема терроризма. Потому что террористы, особенно ИГ и т.п. исламские фанатики, к этому самому обществу не принадлежат. Это какие-то непонятные страшные левые чуваки, которые откуда-то приехали, которые воспитаны совсем в иной культуре, они не христиане и т.д. То есть это чужаки. Это внешняя угроза, даже если они какое-то время жили рядом.
А вот все эти педофилы, папочки, трахающие своих дочерей, насильники самого разного рода -- это монстры местного розлива. Они -- свои. На них никто не смотрит подозрительно на улицах. Ну и т.д.
Это восприятие из той же категории, что "это не мог совершить приличный человек, это сделал какой-то пришлый бродяга".
Так да, но именно поэтому в этот вариант поверить сложнее. Как и в вариант с ДДж, который может жить в каждом. Люди редко когда согласны с идеей "зло есть не только в соседе, но и во мне", да ещё и всреьёз, чтобы испугаться; а это "во мне" растягивается на весь круг своих.
Дело в том, что со вторыми как уже только ни спорили - толку-то? Для каждого оппонента его самоидентификация с Моцартом или Чеховым проходит по индивидуальной границе... Доказывать снова, что авторы спектакля "имеют право", опять толочь воду в ступе.

А декларация гражданской позиции показывает, что они именно то имели в виду, что пришлось убирать. Хотя, имхо, черное полотнище вместо известно-какого-флага (как и чистый лист вместо известно-какой-афиши) бьют гораздо сильнее и могут возбуждать не меньшее недовольство.

Хотя... как я понимаю мораль их истории не столько в порицании "животного рефлекса Осмина", сколько в том, что "руки по локоть в крови у европейцев". (Привет, "Буря").
Текст-то про это - потому он им и нужен в буклете, что все разговоры вокруг сделанных купюр, имхо, мешают это расслышать, добившись противоположного эффекта.

Если это так, мне лично эта точка зрения благомыслия не близка: желание навязать немцам новый комплекс вины приводит к тому, что по немецким улицам начинают ходить демонстрации пропалестинцев, а кучи европейцев отправляются в Даеш...
>Хотя, имхо, черное полотнище вместо известно-какого-флага (как и чистый лист вместо известно-какой-афиши) бьют гораздо сильнее и могут возбуждать не меньшее недовольство.
+1
Более того, этот полностью чёрный флаг (даже если не знать, Вместо Чего он), реально смотрится более, ээээ, оценочно (он чоррррный).

>как я понимаю мораль их истории не столько в порицании "животного рефлекса Осмина", сколько в том, что "руки по локоть в крови у европейцев".
Мне кажется, не совсем так. Как обычно у Кушея, мне представляется, идея в том, что хороши обе стороны. Поэтому и в тексте немало сказано и о том, и о другом.
Вспомни "Форцу", там ведь то же самое. А вспомни №Дона Джованни": там ещё хуже, потому что помимо совершенно однозначной оценки дона Дж (и при этом и дона О, и Мазетто, и всех, кто замазался) -- там ещё и sympathy for the devil (и тоже на обеих сторонах).
<идея в том, что хороши обе стороны>
Вотъ. А история с купюрами идею перекосячила.
Дружок, поправь заголовок, пожалста: "Le désertE" - это просто невыносимо.
Ы! Вот не надо кивать на того, кого (надеюсь, из РПЦ никого рядом нет) придумали власть имущие, чтобы удерживать население в покорности. :)
Я в этом смысле являюсь последователем Джулиана Джейнса..
Алёша, для меня это до такой степени фигура речи, что я там "бога" слышу не больше, чем в "спасибо" ;)))
Ну а я вот в своей речи эту фигуру стараюсь искоренить (не "слава Богу", а "к счастью", допустим). Дело принципа, хотя пока ещё приходится в мозгах рычажок переключать. :)))
В немецком надо бы побольше обращать на это внимание (не только "Gott sei Dank" -> "zum Glück", но и такие эмоционально окрашенные выражения как "in aller Herrgottsfrühe").
Во французском и итальянском получается хорошо, а в испанском не получится из-за прощания "adiós" и арабизма "ojalá" ("хорошо бы было, если было так" - на немецкий при желании можно перевести как "Dein Wort in Gottes Ohr").
А как в Баварии здороваться будешь? ;))

Но принцип мне понятен. У меня скорее обратный: мне нравится идея секуляризации лиексики, в тч и такой.
В Баварии два своих местных приветствия,, и на каждое из них у меня заготовлен ответ :
- Grüß Gott!
(- Mache ich, wenn ich ihn sehe!)

-Servus!
(-Dominus!)

Второе распространено также среди швабов и франконцев.
Здороваться можно также стандартными общенемецкими приветствиями, подходящими ко времени суток, простым "Hallo!", ну а также можно повыпендриваться немного и использовать словечко "Moin!" (или "Moin-moin!"), распространённое на Фризских островах, и на прибережье Северного моря - его можно использовать в любое время суток (и всякие там баварцы или даже берлинцы этого не понимают, особенно вечером)..
А не прикол ли этот ужасный приказ? Сначала обезглавить, а потом повесить - а как? За какое место? А что можно содрать после сожжения? Кожа сгорит. Издевается либреттист над Осмином, не иначе. Дураком выставляет.
Дураков-осминов тоже в спектаклях предочстаточно. Как и обаятельных глуховатых лузеров.
Там специально все виды казни в обратном порядке перечислены. Зачем - не знаю. Может быть, для комического эффекта, а может быть, чтобы Осмина действительно дураком выставить.
Ух! Еще и содержание. Просто королевский подарок.