странные праздники

Впс и момент истины

Есть такйо чувак, Георг Диес (Georg Diez). Он взял да и написал в 2002 году книжку о Мартине нашем Кушее. Книжка странная и такая... не в лоб, короче.
Автор много говорил и проводил время с Кушеем, но мнение постоянно имеет своё. Откровение творца нам по-прежнему не ниспослано.
Поскольку на дворе был 2002 год, то большая часть любимых мною подвигов герра Режиссёра была впереди; однако в оном 2002м, как мы помним, состоялась зальцбургская премьера "Дона Дж". Был этот спектакль немножечко другой, чем видеоверсия, с кровищей на столе в последнем ужине и Михаэлем Шаде в роли дона Оттавио.
А ещё он попал в книжку. И я обломал об эту главу все свои волосатые зубы ;) А потом пошёл просить помощи.
Итак.

Дон Джованни и момент истины
Перевод: kriemhild_2Кримхильда

Его зовут Фернандо, и он говорит, что может помочь нам. Он стоит в тёмном проходе, рядом с ним съежились два молодых человека, продающих старые открытки и программки, и, несмотря на жару, непохоже было, что этот мужчина с прилизанными волосами потеет в своём чёрном костюме. Шестьдесят евро, говорит он, но только солнце, в тени мест нет. И даёт нам свою визитку. Перед нами Фернандо Гонсалес Бетанкур. Футбол. Опера. Коррида.
У Фернандо есть билеты на все представления в Севилье. Возле бара за углом в ярком солнечном свете толкаются человек двадцать, пытаясь через головы других поймать хотя бы один кадр из телевизора. Красочное мерцание в полумраке. Эта смесь агрессии и апатии быка, который порой не хочет вступать в кровавую игру и тяжело отходит, но затем опять, перебирая копытами и опустив голову, будто возвращается к своему последнему танцу.
Бой закончен, и люди покидают арену, с которой можно увидеть только белые наружные стены. Зрители так спокойны и сосредоточены, будто вышли с литургии. Люди в костюмах и галстуках (розовый, по-видимому, цвет сезона), у некоторых сигара в уголке рта, они углубляются в узкие, тенистые улицы, окружающие арену, на которой пару других человек, равно как и мёртвого быка, скоро погрузят в машину-холодильник. Зрители расслабленно обмениваются парой слов, все друг с другом знакомы, общественное событие без туристов, спектакль в своём праве.
Поток празднично одетой толпы, словно гордый парад, медленно движется по берегу Гвалдаквивира, под обоими мостами, мимо современной части города, и в наступающих сумерках приближается к огромным белым воротам, сахарно сияющим, как какое-то кондитерское чудо, у входа на территорию фестиваля. Здесь поставлены палатки, здесь празднуют семьи, компании, друзья. Ферия! Севилья справляет смерть.
Это неизменный финал. Миф, что живёт столетиями. Бой быков не только как ритуал смерти, но и как социальный ритуал – не смерть ли основала это общество? Публика восхищалась смертью, аплодировала смерти, праздновала смерть. Жертва. «Последний пробил час», сказал Командор дону Джованни. И тот ответил: «Да». Искусство умирания – это искусство мгновений.
Что общего между Севильей и моцартовским «Доном Джованни», относительно легко сказать – действие оперы происходит в Севилье. Что общего у Мартина Кушея, корриды, Севильи и «Дона Джованни», уже несколько труднее объяснить. Полдень, и Мартин Кушей сидит во внутреннем дворике ресторана с окрашенными в красный цвет стенами, со стоящими возле посетителя двумя официантами в чёрных ливреях и галстуках-бабочках и с журчащим фонтаном. Лёгкий ветер шелестит в кустах. Холодный гаспачо, холодное белое вино, холодный шерри. На самом деле мы пришли сюда в поисках происхождения ритуала – но это звучит несколько высокопарно. И, кроме того, не совсем ясно, может ли эта жара, еле идущее время, медленно тянущиеся часы (без этого ничего не получается, в голове режиссера в том числе), может ли эта неподвижность означать и красоту – или просто обеденную негу; приближает ли это нас к той тайне, с которой от века имеет дело искусство, как и песок, пыль и солнце над ареной, на которой в самом деле умирают. Во всяком случае, у нас два билета на корриду сегодня после полудня, за шестьдесят евро, места на солнечной стороне.
Соломенные шляпы, светлый песок и тысячи постоянно машущих рук. Оглушающая жара, фанфары, шипение, покой, концентрация. Последний пробил час. Звучит одинокая труба. Постановка так великолепна, что будет понятна всем. Вечная игра. Восемьсот кило мяса и мускулов и ни единого шанса. По толпе проходит ропот. Танец с тварью может начинаться. Это ли начало культуры, переход от первобытной силы и энергии к обузданности и строгому порядку? На глазах у всех, со всей жестокостью. Матадор заставляет быка вертеться вокруг своей оси, он делает так называемый «факел», над ареной летят крики «Ооо», и «Оле», трижды, четырежды, в этом уже есть ритм и грубый соблазн искусства. Игра спокойствия и ярости, ожидания и взрыва. Время чётко определено: одна схватка может продолжаться двадцать минут, не дольше, иначе бык слишком многому научится, иначе станет опасен для матадора, иначе пойдёт против правил игры. Вот из пасти быка фонтаном хлещет кровь. Чтобы убить, матадор подводит его к нам, к плохим местам по окружности арены, на солнце. Последний взмах красной ткани, финал всех игр, последний удар. Аплодисменты. «Это уже разновидность красоты» – говорит Мартин Кушей. Смерть – нечто вроде лейтмотива его театра.
Теперь, говорит Кушей, когда он знает немного больше об истории и достопримечательностях Испании, о бенедиктинцах и об инквизиции, о евреях и о маврах, у него постепенно складывается образ, когда он думает о «Доне Джованни». «Однако мне по-прежнему трудно подвергнуть сомнению эту дихотомию», говорит он после корриды, в винном погребке за красным вином, салями и оливками, – Бог есть благо, а дьявол зло». Но разве весь фокус не в том, что Бог и дьявол – одно и то же? Бой быков неизбежно ведёт обратно к амбивалентности современных людей. Возможно ли непрерывно восхвалять общество, чествовать палача, прославлять преступников и самих себя?
Второй из трёх матадоров этого дня прекрасней всех танцевал с быком, он преклонил перед ним колено, когда тот яростно рвался из своих ворот на песок арены, он позволял себе подпустить зверя совсем близко, он вызывал уважение, но он не мог убить его. Это был соблазнитель, а не убийца, и, вероятно, он слишком любил игру. Первый же матадор убил быстрее и точнее всех; возможно, шанса трижды избежать рогов быка у него не было. Он слишком любил смерть.
«Дон Джованни остаётся нарушителем границы с кровью на руках, – говорит Кушей позднее, вечером в ресторане. – Им движет чувство последнего рубежа. Защитная реакция на него представителей просвещённого общества – это их испуг от самих себя, от своих собственных ложных утопий, становящихся явью». В момент, когда матадор наносит быку смертельный удар, в момент эстокады, в момент истины, который и есть коррида, спектакль переходит в другую область, другую реальность. Бык спотыкается, падает и умирает, матадор стоит над ним, уперев руку в бедро. Болезненная эротика, красота, вызывающая озноб. «Но страх также и захватывает, – говорит Кушей за шерри, – и линия границы, на которой всё это происходит, имеет короткое холодное название: смерть».
Двумя месяцами позже на фестивале в Зальцбурге, городе вполне перспективном в качестве нормального члена международной элиты, был заколот старый седой чудак, мимоходом и совершенно случайно. Смерть утратила свою остроту. Дон Джованни отправил отца донны Анны туда, где больше нет боли: на небеса из рекламы нижнего белья. Эти небеса кричаще-белы и похожи на все здания Ричарда Мейера сразу – в конце концов, Мейер архитектор глобального равенства, и как бы ни назывался город, где он возводит дом, этот дом всегда выглядит так, как будто за углом находятся пляжи Малибу. Это то, чего добивались Мартин Зехетгрубер своей декорацией и Мартин Кушей своей постановкой: образа любви в эпоху похоти, глобализированного тела и глобализированного взгляда. Дон Джованни, этот «неплательщик по счетам любви», как Кушей его называет, этот «бешеный сексуальный раскрепоститель», более не адский кучер мещанской трагедии отречения, а представитель воплощённой утопии рынка. Зингшпиль, который берёт начало в эпохе Старого порядка, Просвещения и нарождающегося среднего класса в конце XVIII – начале XIX века, превратился к началу XXI века из чувственной головоломки в рассказ о сложных отношениях между телом и душой, о глобализации желания и полном триумфе резкого света. Эротическая ледяная буря.
В день генеральной репетиции перед зданием фестшпильхауса стоят несколько человек в ярких дождевиках в надежде перехватить билет; двумя днями позже на премьере они будут щеголять вечерними платьями. Весь город живёт ложью. Они будут аплодировать великим певцам, постановке, «Дону Джованни», показанному как смертельная фантазия в мире биополитики и космоса, мире, который определяется технологичностью и доступностью совершенства и красоты, мире веры, разрушенной до основания генетическими исследованиями. Жизнь будет расписана заново, границы будут отодвигаться всё дальше, смерть изгнана из мыслей. Кушей заимствует у Петера Слотердайка понятие «аутоиммунного заболевания», чтобы описать систему «Дона Джованни»: «Его насилие превышает всеобщую жестокость. Следовательно, нарушение границы, которое совершает Джованни, всегда приводит к смерти. Смерть, как паук, сидящий на паутине, всегда в центре событий». Где царят закон красоты, роскошь жизни и диктат моды, там люди, загораживаясь от неизбежности, возводят высокие стены с яркими, кричащими, красочными плакатами на бастионах, изображающими гуманоидных вымечтанных моделей. Кушеевская интерпретация «Дона Джованни» направлена против глобализированного безличного мяса, созданного коллективным страхом. Страхом перед неизбежным исчезновением.
Возникает мысль, что, пожалуй, можно найти в корриде истоки ритуала, истоки театра, истоки нашего увлечения смертью. Пожалуй, можно просто наслаждаться виражами повседневности, празднуемой здесь. И, пожалуй, это общественный акт подлинного объединения во время представления «Дона Джованни» на Зальцбургском фестивале. «Опера – как коррида, – говорит Кушей. – Кто стоит снаружи, ничего не поймёт». Для нас чёрная шкура блестит на солнце и блистают лучшие среди матадоров. О вчерашней борьбе написали в газетах, это было «ruina», понял даже я. Утром они будут кишмя кишеть, эти критики театра быков; в основном они будут рассказывать о Пепине, как он исполнил «suerte a un tiempo», последнюю встречу быка и матадора. «Мы всегда думаем, что бык является добром, – говорит Кушей, когда из ложи падает платок, обозначая конец боя. – Возможно, потому, что это слишком легко». Во взгляде Пепина гордость и презрение, и с этим выражением он отворачивается от быка. Над ареной плывут подушки для сидения, розы, шали, коробки сигар. Он бросает шляпу назад, на счастье. В руке он сжимает бычье ухо, свою награду, и совершает вуэлту, круг почёта по арене. Это акт массового соблазнения, демонстрация всеобщей эротизированности. «Эротическая вереница соблазнений, совершаемых доном Джованни – это оргия ненависти и разрушения, – поясняет Кушей своё видение Моцарта позднее. – Летальный исход вместо оргазма». Речь не о морали, она вообще ни при чём. Такие произведения искусства, как это, ничему не могут научить и никого не воспитывают – такая история, такая опера должна быть услышана, должна быть прожита. Чем в конце эротической эпохи, как он это называет, режиссёра заинтересовал великий соблазнитель? «Нам остаётся только смутное воспоминание о том, что когда-то было, но давно погибло: истинное сексуальное возбуждение и, следовательно, идея смерти в минуту готовности отдаться, смерти в момент экстаза».
В то время как Лепорелло поёт о том, скольких женщин со всего мира он заштамповал, декорация Цехетгрубера вращается и показывает панораму современной летаргии. Девушки, похожие на манекены в меховых куртка; в соседней комнате девица, бреющая ноги, в то время как три горничные надраивают полы; футбольный натюрморт; маленькая девочка в невинно-белом платье, прыгающая со скакалкой; статичная сцена свадебного гулянья, постепенно начинающая медленно оживать – угроза счастью, любовное воркованье, сомнения в верности. Речь идёт о слепоте и познании в демонстративную эпоху, и Дон Джованни при этом будет нашим глазом, камерой, сканирующей современность, фильтрующей и пропускающей раздражители, всё время мелькающие вокруг. Кушей здесь прибегает к своему обычному приёму: он использует отрывок как зеркальную поверхность, чтобы сломать углы и контуры образов или сюжетной линии, чтобы перенести их из прошлого в настоящее. В театре, как и в опере, он один из немногих режиссёров, которые способны поднимать серьёзные вопросы и при этом всегда принимать во внимание чувственную сторону театра – театр идей с высокой теплотворной способностью. Кушей аналитик и эстет одновременно, интеллектуальность и чувственность смешиваются в его постановках с почти осязаемой энергией. При этом он открывает двери в современность со строгим следованием драматургии, он режиссёр с ясным видением и хирургической точностью, чьи интерпретации врезаются, как таран, чтобы оставить осколки, об которые можно и пораниться. Несмотря на это он не деконструктивист, а осветитель, посылающий мощный луч света, чтобы увидеть, как тени прошлого танцуют перед его глазами – и какие картины предоставляет ему его собственное время. Ад, в который дон Джованни проваливается у Да Понте, у Кушея – ад, где остаёмся мы, когда дон Джованни уходит. Никакого лёгкого искупления. «Дон Джованни отказывается умирать, – говорит Кушей, – он отрицает искупление». И такой вещи, как спасение, нет места во вселенной этого экстремиста.
Внизу, на арене спотыкается последний бык. Перед нами блестят плечи двух дам. Копья никем не любимых пикадоров, одетых в золочёные куртки пухлых мужчин на лошадях, вонзаются в шею быка. Бандерильи элегантными танцевальными движениями, с поднятыми над головой руками, жалят его плечи. Матадор пропускает быка возле своего локтя и маленькими шагами возвращается на позицию. Вот он стоит, смотрит на него с гордостью и презрением во взгляде, опускает свою шпагу, которой вскоре убьёт его. Уже струится кровь из пасти, матадор долго смотрит на быка, поворачивается к нему боком, и вдруг движение – он подбегает и бьёт его между лопаток полуметровым куском стали. В смертном круговороте крови, плоти и розовой ткани бык шатается, обрушивается, последняя судорога, и всё кончено.
За воротами арены уже ждут экипажи. Одноместные, двухместные, четырёхместные. Взмыленные лошади, лоснящиеся в свете заходящего солнца. На женщинах платья в крапинку, мимо автомобилей двое мужчин проезжают верхом на лошади, позади них гордо восседает женщина, расслабленно свесив ноги, и смотрит вдаль. Впереди много времени, каждый год в апреле, когда снова начнётся ферия, женщина будет показывать своей дочери движения фламенко. Все здесь пьяны, и мы выгодно отличаемся от них. На чёрном рынке есть билеты. Но к этому миру нам не принадлежать.
Кримхильде спасибо большое за перевод, тебе спасибо громадное, что поделился.
Мне стало понятно то странное ощущение времени, которое оставляет спектакль. Коррида, конечно, не то, о чём ты думаешь при просмотре, но да, чёрт побери, когда твой взгляд направили, можно почувствовать общий ритм.
Если честно, автору хочется немного откусить голову.
Конечно же, всё о смерти.


Кстати о смерти
Теперь кушейная Кармен тоже для меня заиграла новыми красками. Посмотри вне очереди ;-)
Re: Кстати о смерти
Вот доем Бехтольфа и сразу пущусь во все тяжкие ;)
Re: Кстати о смерти
Бехтольф хороший приятный! Хоть кто-то ;)))
Re: Кстати о смерти
Ну нельзя же смотреть только то, от чего тошнит ;)
Цеэтгрубер ))
Текст офигительный. дайте две Продолжение следует?
Придется ж пересматривать. И Кармен. И что ты там еще мне давал. И ждать письма из БО...
Продолжение – очень следует. Текст реально офигительгный; вся книжка такая. Слууушай, а не дают этого Георга в виде к-н публицистики-переодики? Неужели он книжечку написал и успокоился?
дают, говорят. регулярно пишет про театр и лит-ру, если верить гуглу и тете Вики.
и даже на фэйсбучеке дают ))), можешь задружить.
Это да, но прокушея ничего у него не вижу больше. А ты?
Я гуглила все персоналии, встречающиеся в тексте, и рунет подал мне его как Зехетгрубера. Я пожала плечами и оставила так.
я верю в этом смысле Парину, от которого слышала именно такую транскрипцию ))
Я как-то пока даже и не знаю, что сказать.
Мне из текста не очень понятно, что идёт от самого Кушей, а что - от автора.
Надо подумать.
От самого Кушея, давай считать, идут цитаты из Кушея, взятые в кавычки.
Уууу, так цитату можно как угодно подать. Мало ли что он там из контекста выдёргивал!))