ужин

Каждый из нас в своём бою или погибнет, или спасётся

И всё-таки о "Клеменце" Миллера. Я её ещё раз пересмотрел и додумал, и, думаю, додумал уже не до точки с запятой, а до красной строки. Там есть ряд (написал сперва "ярд", и это тоже тру) моментов, которые безусловно выводят её в мой топ-3, хотя именно по эмоциям и личным переживаниям я получаю от неё сильно меньше, чем от херманновской, скажем. Первая и главная штука – это профпригодный Тит.
Тит, который умеет делать политику.
Вот, например, самая первая его декларация – относительно того, как он планирует работать. Планирую, сообщает нам Тит, делать добро друзьям. ("Ха-ха," – думает Секст и мысленно потирует ручки, "ой-ой," – думает Анний, человек в полосатом костюме, которого напрягает такие внезапные отношения с официальной властью, "ну-ну," – думает Публий, который вышел с Титом наравне и вполне уверен, что он в самом деле Титу ровня. "Понятно вёс с тобой," – думает зритель.) А дальше Тит начинает это реализовывать.
Он инвестирует. И, скажем, инвестиция в Анния отбивается практически мгновенно: он получает вернейшего и преданнейшего... слугу. Именно так, потому что анний не пытаетяс ставить себя с Титом на одну доску, ага.
Он набирает этих самых друзей. Когда народ (не особенно радостно, а по долгу обстоятельств) радуется тому, что Тит выжил, Тит появляется не просто в их одежде, без всяких символов власти или превосходства – от спускается по лестнице и стоит среди них, позволяя каждому почувствовать себя рядом с Титом.
Он делает добро. То есть то самое, на что у него как власти есть эксклюзивное право. Он проявляет милосердие, и, хоят оно и задекларировано ещё на входе, никто этого милосердия не может не предсказать, ни просчитать. Он обходит всех по этике: потому что он круче.
И через это всё он постоянно устанавливает свою власть. Особенно показательно в этом смысле низведение Публия. Вот Публий вышел впервые – Тит для него первый среди равных, и первый во многом акцидентально. И дальше Публий постоянно думает, что у него в рукаве туз: тут он подслушал, тут он посмотрел, тут он объясняет Титу, что почём. Фактически виновность Секста, уверен Публий, принесёт ему, Публию, полную и безоговорочную победу: он докажет Титу, что он Тита круче, и возвысится над ним. Но туз-то в рукаве у Тита: ему для его стратегии не важно, виновен ли Секст. Пожэтому когда он при Публии поёт Se a l'impero, он поёт именно то, что написано. Не, как все другие Титы, "я понимаю, что я для этой работы не гожусь", а именно вот дословно то, что сказано: "если такой подход для Империи не годится, то дайте мне другое сердце; а если годится, то сейчас я постараюсь это внедрить". Более того: Тит позволяет Публию это увидеть. Никакой дилеммы, никакой борьбы здесь для Тита нет, но Публий смотрит и видит цену, которую платит Тит. (У Миллера с Кауфманом вообще отлично вышла эта тема: разница между тем, что артисты показывабют зрителю со сцены и тем, что персонажи показывают персонажам на сцене.) И он внутренне принимает любое решение Тита, уже глядя снизу: а я бы так не смог, думает Публий.
И после того, как он произносит слова помилования, Публий испытывает восхищение и трепет. И становится Титу – подчинённым.
Вообще прекрасный обход по этике прекрасен. Фактически ведь и зритель ведётся на идею "Тит – хороший человек". А что делает этот хороший человек? Он идёт по головам. Фактически он всех людей, всех вообще, весь свой ближний круг превращает в средство. Вот Анний: нужен Анний – купим себе Анния. Вот Публий. Вот женщины: все, начиная с Береники – они же вообще не люди. Они – средство закрепить своё положение на верху этой вот неметафорической лестницы. Он и не смотрит на них иначе!
О пресловутой расстановке парочек парочками в финале я уже говорил.
Это всё не значит, что Тит говно. Тит – прекрасный политик. С правильно расставленными приоритетами. И он по-честному понимает, как нужно поступать, чторбы лучше было его подданным, и поступает именно так. Однако чтобы иметь власть, он должен иметь люборвь народа. А что добиться этого только политикой нельзя, становится ясно практически мгновенно: щедрость Тита в начале воспринимается скорее как эксцентричность диктатора. И Тит начинает работать совсем иначе.
Ну и, конечно, у Тита нет никакой непробиваемой кирасы: его выяснение отношений с мелким манипулятивным говном Секстом, безусловно, затрагивает его. Но Тит очень быстро понимает, что к чему: фактически, после слов Секста о том, что тот "жертва гнева богов", тит ставит на этом человеческом диалоге крест – Тит предлагал по-человечески, Секст не захотел. (Тупость Секста, уверенного, что хвост вертит собакой, при этом, конечно, потрясает, ну да песня не о нём.) Однако до известной степени тем лучше: ведь средством Тит сделал Секста уже, ещё в разговоре с Публием Тит превратил Секста в будущий инструмент демонстрации своей воли. И теперь у Тита развязаны руки: он может Секста миловать. И больше не любить.
Таким образом мы имеем оперу "Милосердие Тита", которая не только о Тите, но и о милосердии, причём не о простом милосердии, а о милосердии Тита. О том, что это такое, и как оно работает. И что за ним стоит.
Фактически это спектакль, полностью антонимичный этически "Клеменце" Кушея, которая тоже ведь вертится именно вокруг эксклюзивного права власти на милосердие. Только в страшном мире Кушея милосердие остаётся милосердием. Оно невозможно, невыносимо, оно сводит с ума, но это милосердие существует объективно и его суть не меняется. А здесь...
(Что возвращает нас к тезису (кто про что, а впс про Кушея), что Кушей людей любит. И прощает. И позволяет нам тоже понимать, любить и прощать. Просто на спектаклях типа "Макбета" это совершенно очевидно, а на "Клеменце" той же – гораздо менее.)
Словом, у "Кушея" мы имеем "Милосердие Тита", а у Миллера – "Милосердие Тита". По-моему, очень круто.


Upd: chumanew делится впечатлениями.


Which reminds me: я ни разу внятно не писал, да и вообще почти не писал, про свою самую любимую "Клеменцу" на свете. А она, понял я некоторое время назад, таки не кушейная. montel_ka, машу рукой ;)
  • Current Music: Martha Mödl (Brünnhilde), Hans Hotter (Wotan), Astrid Varnay (Sieglinde), Ramón Vinay (Siegmund), Georgine von Milinkovic (Fricka/Grimgerde), Josef Greindl (Hunding) - Die Walküre: Act 1 - Ich ...
Самая любимая "Клеменца" на свете - это, прости пожалуйста, какая? :)
Ну какая... Херманновская, какая.
Там нет Кушея, нет Арнонкура, нет Луки, Прегардьен лажает верх, Нагельстад сильно не Рёшман, и так далее, и тому подобное, но мы недавно с тобой про это говорили: Кушей – он очень глобальный. Это о том, что вообще бывает с людьми. А парижскйи спектакль – о том, что было именно с этими людьми и как именно было.
Нагельстад не ругать - мне через месяц её слушать! А я и так напуган сильно :)))

Я тут подумал, что беда херманновского Тита в том, что он сохраняет здравый рассудок :)
Беда херманновского Тита в том, что он пытается оставаться собой. Поэтому вариантов, кроме как прятаться за трон и накрываться мантией с головой, у него нет.
На самом деле беда кушейного Тита как раз в том, что чёрный куб нигде не спрячешь.
Да-да! Как же здорово, что они с Йонасом Пуччини запишут! :)
Кристине с Йонасом хорошо смотрятся, и что-то шутки про шлем, как аксессуар кавалера, мне уже не кажутся шутками. И будет нам большая парковка (вместо постоялого двора) и Йонас на велике. :D
Посмотрим. Кент – режиссёр как минимум очень умный.
Да, это она. Обратно же в очереди стоит. Нарушить очередь, что ли?
Не знаю ;) Мы с Вами часто видим разное – может, Вам совсем не покатит? К тому же Кауфман очень неблестяще одолевает партию (что кажется мне огромнйо фичей, если отвлечься от чисто аудиальных удовольствий, именно потому, что он трудится над тем, чтоы мы должны услышать, точно так же, как Тит трудится над тем, что мы должны в нём увидеть – it doesn't come naturally).
При первом просмотре, кстати, я в этом спектакле тоже увидел не то, что сейчас (бгг, а я просто, как и все, купился на то, что делает Тит, и не спросил себя, почему).
Неблестящее одолевание партии Кауфманном это как раз приманка. Интересно услышать. А нарушу-ка я очередь.
Немного оффтопа: кажется, я сегодня домучаю, наконец, интервью Хэмпсона для радио. Ты там посмотри, понимаешь или не понимаешь (кое-что в Хэмпсоновом немецком уже я не понимаю, но это, наверное, от непрозрачности англосаксонского языкового бэкграунда в его речи) и ты мне скажешь, переводить это или Вы с инфантом сами справитесь. Иммунная систем ни к чёрту - сегодня проснулся с температурой...
А я тогда буду со спокойной совестью слушать Форцу...
Ну что же ты, Алёша! Поправляйся! :(( "Форца" ждёт тебя, она как минимум интересная.

Ты крут, однако! Спасибо ;)
Все слова я понял только про кугельшрайбер, если честно.
А я понял, что это не просто ручка, а авторучка: Füllfeder[halter]. :)))
И даже не авторучка, наверное, если красиво говорить, а перо ;))
Перьевая ручка, наверное... потому что всё же не просто Feder, а Füllfeder[halter].
Слушай, если вдруг тебе интересно: http://pds.lib.harvard.edu/pds/temp/async/2581282-1-324.pdf
Клавир первой редакции Форцы, если ты вдруг решишь перенять от меня вредную привычку слушать музыку с нотами. Ссылка временная (действует неделю, мне её прислали в ночь с воскресенья на понедельник. Кабалетта финальной арии дона Альваро в третьем действии, насколько я помню, в транспорте.
http://hcl.harvard.edu/libraries/loebmusic/collections/digital.html - общий доступ к библиотеке, на портале форума тоже значится. Там всякие редкости есть.
Füllfeder - вечное перо, говорит мне одна маленькая, толстая, старая книжка :))